06 Октября 2017 года
Где-то там
Норвегия, Балестранн, Берген, Гауларфьелет, Йостедалсбреен, Лердаль, Осло, Йольстер
L'Officiel Voyage N°11 сентябрь-октябрь 2017
Автор: Александр Фельдберг

Фьорды без предубеждения

Как отличить оленя от косули, где лучше всего прятать покойников по пути на кладбище, что надо сделать, чтобы получить бесплатное мороженое у подножия ледника, и как найти женщину в облаках — вся правда о Норвегии в семи коротких историях.

I

РЫБАЛКА

Лердаль

«Две вещи, – говорит Фатима, – две вещи: свет и тишина. Нет, конечно, еще я скучаю по тапас и по моей семье, но что поделать, надо приспосабливаться».

Фатима живет в крошечном городке Лердале и работает представителем фьорда – их в Норвегии сотни, но свои представители есть только у самых выдающихся. Впервые Фатима попала сюда во время университетской стажировки и влюбилась в страну. А в 2009-м бросила родной Мадрид, хорошую работу и бойфренда, уехала в Норвегию и теперь рассказывает туристам про местный фьорд.

«Когда ходишь на работу, – говорит Фатима, – когда ходишь на работу каждый день, не особо важно, где ты находишься: дом – работа – спортзал, у меня и в Мадриде было то же самое. Так что сложно только на выходных. Но труднее всего привыкнуть к свету – тут очень темно зимой, и не только вечером, но и утром. К половине седьмого я так устаю, что ложусь спать. А летом, наоборот, светло, и я не могу заснуть. 

Бритт Мэри Бай
Фото: Бритт Мэри Бай


И еще – тишина. У нас даже в маленьком городке все вокруг разговаривают, постоянно болтают, а здесь, конечно, не так. Зато я научилась кататься на лыжах. С горы, да. На обычных, беговых, у меня пока хуже получается. То есть не хуже, а просто плохо. Не думаю, что я когда-нибудь стану норвежкой, если только научусь сама с собой разговаривать и никогда не скучать, но теперь, знаешь, я и испанкой себя до конца не чувствую. Когда приезжаю домой, ловлю себя на мысли: боже, как же громко они орут. Хочется иногда сказать: ну можете вы хоть на секунду, пожалуйста, замолчать? Но вслух не говорю ничего, конечно. Стала больше молчать? Наверное, да». Фатима смеется.

«Послушай, ведь ты же из России? – говорит Фатима, когда мы останавливаемся, чтобы посмотреть какое-­­то очередное горное озеро и водопад. – Скажи мне, почему все русские так помешаны на рыбалке? Мне даже пришлось гуглить, как называются эти штуки, спиннинг там, блесна. У меня вообще аллергия на рыбу. А тут, понимаешь, везде подают лосося, и я начинаю чихать. Но дело не в этом. Я им рассказываю про всю эту космическую красоту, – Фатима обводит рукой необъятный каменистый пейзаж, – а их интересует только рыбалка!»

«Фатима, – говорю я, – понимаешь, Фатима, я вообще-то не рыбак, но рыбалка – это очень азартная штука, а мы, русские, очень азартные. Вот представь, Фатима, ты сидишь час, два и смотришь на поплавок. И ничего не происходит. А потом вдруг – бабах! – клюет, и ты вытаскиваешь огромную рыбу! Ничего не было, и вдруг – такая удача, счастье! Ожидание счастья, Фатима, это вся наша жизнь».

В этот самый момент в поле нашего зрения появляются два рыбака. Они спускаются с горы и решительно направляются к горному озеру. «И потом, – добавляю я, – на рыбалке можно выпить с друзьями. Это, может, и не счастье, но тоже неплохо».

Фатима щурится на рыбаков, которые по очереди забрасывают свои спиннинги и крутят катушки. Вокруг оглушительно тихо, снова начинается дождь.

«Значит, – неуверенно произносит Фатима, – дело не в рыбе?»

«Черт его знает, – говорю, – я ж не рыбак».

II

ОВЕЧКА

Берген

Мы разговорились с Кисом, местным гидом, который под проливным дождем водил нас по Бергену, о философском отношении норвежцев к смерти и о том, что они и детей с ранних лет приучают к пониманию того, что Кис назвал «жизненным циклом».

– Я, – говорю, – видел в Осло детский сад с видом на кладбище. Причем сам садик был абсолютно черный. Черный домик на холме, рядом всякие качели-карусели, а внизу погост.

Бритт Мэри Бай
Фото: Бритт Мэри Бай


– Это очень по-норвежски, – закивал Кис, который оказался голландцем, женатым на норвежке. – Мой племянник ходит в «натуральный» садик. У них там такое натуральное хозяйство – и курочки, и цыплята, и барашки. Они кормят зверюшек, ухаживают за ними, курочки несут яйца, и деткам делают омлет. И они знают, откуда взялись эти яйца. Ну и периодически их забивают – и курочек, и барашков.

– Боже, – говорю, – бедные дети.

– Нет-нет, – отвечает Кис, – что ты. Их специально готовят к тому, что у животных такой жизненный цикл. Нет, сами они никого не забивают, конечно, но потом из курочки или барашка готовят еду, и это всегда большой праздник, зовут родителей и родственников. Меня тоже позвали, когда их любимую овечку забили. Племянник все время спрашивал: «Ну правда же, Кис, Долли была очень вкусная?» Ну, я говорю, да, конечно, не расстраивать же ребенка. Хотя, честно говоря, по-моему, Долли была жестковата.

III

БУРГЕРЫ

Ледник Йостедалсбреен

«А сейчас, – говорит Аслак, – вы будете есть его друга». И кивает в сторону стены, украшенной головой рогатого оленя. Аслак – бородатый хозяин кафе с видом на норвежский ледник Йостедалсбреен: панорамные окна, деревянные брусья на потолке, фальшкамин и чучела разных животных на стенах. Перед тем как подать блюдо, он делает торжественные объявления чрезвычайно серьезным тоном. «Я хочу, чтобы вы знали, господа, оленя, которого вы сейчас будете есть, убили в двух часах езды отсюда, и он был его другом». Я смотрю за окно. Кажется, что на горе, вершина которой теряется в тумане, кто-то пролил молоко и оно растеклось вниз по склону огромными ледяными пальцами. Мы едим бургеры с олениной, я спрашиваю Аслака про охоту, он говорит, что во всем виноваты англичане. «Понимаешь, у них был досуг, а у нас нет. Норвежцы охотились, да, и ловили рыбу, но только если это было нужно. А они приехали сюда в середине XIX века и стали делать все это для удовольствия: рыбачить, охотиться. Потом подтянулись альпинисты. Раньше никому бы и в голову не пришло карабкаться в гору ради удовольствия: зачем? Но в результате мы так втянулись, что теперь это главное национальное развлечение – прогулки в горах. Пять дней ты работаешь как проклятый, чтобы в выходные уйти в горы и никого не видеть».

Бритт Мэри Бай
Фото: Бритт Мэри Бай


Перед тем как подать десерт, Аслак так же церемонно сообщает, что в июле этот яблочный десерт по рецепту его бабушки вот-на-этом-самом-месте ел кронпринц и ему очень понравилось. Не получив, видимо, реакции, на которую рассчитывал, он приносит альбом с фотографиями. На одной из них за нашим столом действительно сидит кронпринц и улыбается. За десертом Аслак рассказывает, что они вместе с мамой и бабушкой работают на кухне все лето, потому что с октября по апрель тут все закрыто. А что, говорю, ты делаешь зимой? «Зимой, – отвечает Аслак, – у нас принято путешествовать. А если уехать не получается, иногда мы прыгаем на снегоходах». «На чем?» – спрашиваю. Видимо, подумав, что я не верю, Аслак ищет в альбоме нужную фотографию. «Зимой мы прыгаем на снегоходах через машины. Здесь почти никто не ездит в это время, так что надо просто предупредить соседей, что хочешь попрыгать, и перекрыть дорогу». Я смотрю на фотографию, где какой-то чувак летит на аэросанях над джипом, и говорю: «Ого!» Аслак объясняет, что это не так сложно. «Гораздо труднее, – добавляет он со вздохом, – найти того, кто согласится дать машину, чтобы через нее прыгали». 

Выйдя в туалет, я встречаю там американского журналиста Джоша из нашей группы, который пытается сделать селфи с писсуаром. Парень ниже на голову даже меня, и местные писсуары ему почти по грудь. «Я так и напишу в статье, – хохочет Джош, – возьмите с собой в Норвегию приступочку, коротышки!»

Мы благодарим Аслака за вкусный ланч.

– Между прочим, – говорит он с прежним каменным выражением лица, глядя в окно и скрестив руки на груди, – каждый, кто проплывет в озере у подножия ледника хотя бы четыре метра, получит приз от заведения. Но имейте в виду, температура воды всего два градуса.

Мы посмеялись. «А что, – спрашиваю, – за приз?»

Аслак поворачивается к нам и, кажется, впервые улыбается. Он улыбается и говорит: «Мороженое!»

IV

ВОДОПАД

Гауларфьелет

Наш микроавтобус петляет вдоль извилистых берегов фьорда, огибая покрытые зеленым лесом горы, а норвежский гид Юстин, солидный седовласый господин в очках, рассказывает нам про лавины, водопады и овец. Юстин – записной острослов с набором шуток, отшлифованных за годы работы с круизными туристами. «Теперь, – говорит он, пересчитав всех журналистов по головам после очередной остановки, – нам уже не разрешают говорить: «Вы никого не забыли?» Все после того случая, когда одного старичка забыли то ли у какой-то церквушки, то ли у водопада. Слава богу, у старичка оказался с собой телефон, и он позвонил гиду. Подводит гид старичка к его бабульке в автобусе и ласково ее укоряет, мол, я же спрашивал: «Вы никого не забыли?», ха-ха. А бабулька такая смотрит на него, хмурится и говорит ему сухо, мол, я прекрасно помню, как вы это сказали, и я никого не забыла. А потом смотрит на своего круизного дедулю и спрашивает строго: «А это кто?» Рассказав эту историю, Юстин громко хохочет в микрофон – «Ха. Ха. Ха-ха!» – и говорит, вот поэтому, мол, нам больше и не разрешают говорить «вы никого не забыли», ведь это неполиткорректно, ха, ха, ха-ха, особенно с круизными группами.

Бритт Мэри Бай
Фото: Бритт Мэри Бай


Тонированные стекла микроавтобуса превращают и без того хмурое норвежское утро в сумерки. Впереди на дорогу выбежали овцы, и Юстин рассказывает нам про овец. «Мой старший сын – фермер, мда, и у него овечки, – начинает он немного вальяжно. – А еще он журналист, да-да, и у него свой офис в деревне. Фермерство не приносит дохода, и ему приходится подрабатывать. Поэтому у него свой офис, а еще у него овечки. В июне он привозит их в горы и говорит: в конце августа возвращайтесь. Видите ли, это очень норвежские овечки, и любовь к свободе и к прогулкам в горах сочетается у них с высоким чувством ответственности, да-да. Поэтому все лето они гуляют где вздумается, но потом возвращаются, если не в августе, то в сентябре. Восемьдесят процентов возвращаются сами, за остальными он ездит. Ему даже и говорить ничего не надо, нет-нет. С овцами ведь как: повстречай их в июне в горах, они посмотрят на тебя, отвернутся и продолжат щипать траву. Повстречай их в августе, они посмотрят на тебя, отвернутся, продолжат щипать траву, а потом пойдут домой на ферму. Никакой спешки, никакого крика, никакой лишней болтовни, я же говорю – норвежские овцы! Ха. Ха. Ха-ха!»

Мы подъезжаем к лесному водопаду и выходим под дождь. Водопад невысокий, но, может, это и хорошо: прошлая смотровая площадка оказалась выше облаков, и мы совсем ничего не увидели. А тут лес, сыроежки, вереск, брусника, маленький, но бурный водопад и деревня с домиками вдоль реки – в общем, все очень понятно и по-человечески. «Возможно, у вас возникает вопрос, – громко произносит Юстин, пытаясь перекричать шум воды, – почему этот водопад называется Трупным – или, может быть, его название стоит перевести как водопад Трупа». Да, киваем мы в ответ, конечно, у нас возникает такой вопрос. Юстин растопыривает два пальца и говорит: «Две. Две версии существует относительно происхождения этого названия. Первая связана с тем, что поминки у нас в деревнях всегда начинались прямо с утра в день похорон – и вот якобы как-то, дойдя до кладбища, местные крестьяне вдруг поняли, что гроб пуст, а потом обнаружили труп в этом водопаде. Эту версию я обычно рассказываю круизным туристам: пьяные с вечера норвежцы так нажрались с утра, что потеряли труп во время похорон, ха. Ха. Ха-ха! Смешно! Но мне, – Юстин взмахивает руками, с желтых брезентовых рукавов его дождевика разлетаются брызги, – но мне больше нравится вторая версия. Дело в том, что церковь (показывает за мост) и кладбище (показывает, наклонившись вперед, в противоположную сторону, за водопад) находились на разных концах деревни, и нести гроб после отпевания было довольно далеко. А зимой здесь бывает метель, пурга и три метра снега, поэтому крестьяне часто делали привал у водопада – под ним есть грот, куда вполне можно поставить гроб, чтобы передохнуть и, может быть, немного выпить и согреться. Говорят, если погода совсем портилась, его могли оставить тут и до следующего дня – в красивом, пусть и немного шумном месте. По-моему, это более симпатичная, я бы даже сказал, домашняя версия того, почему этот водопад зовется Трупным. Ну или водопадом Трупа, если угодно».

Когда мы останавливаемся покурить, я спрашиваю у Юстина – я всех в Норвегии об этом спрашиваю, – не одиноко ли ему здесь. «Да мне всего полчаса до города, а там библиотека очень хорошая, бассейн, кинотеатр. Я знаю, что сейчас все смотрят видео дома, но я по старинке люблю ходить в кино», – отвечает Юстин. Поправляет большой веревочный бант на своем желтом дождевике, промакивает салфеткой мокрые от дождя очки и добавляет: «Хотя в кинотеатре тоже не очень много народу».

V

ЛЫЖИ

Осло

В Осло мы сидим в кают-компании корабля Fram, повидавшего на своем веку и Арктику, и Антарктику. Теперь здесь музей – с картами полярных походов и прочими норвежскими подвигами. Удивительно, конечно, как северных людей тянет в еще более холодные места. «А зимой, когда мало туристов, нас, гидов, иногда собирают здесь – со спальными мешками. Отключают отопление и оставляют на ночь», – рассказывает гид Катя. «Зачем?» – спрашиваю. Катя пожимает плечами: «Наверное, чтобы дать нам почувствовать, каково было Нансену и Амундсену во льдах. Гид – он ведь как актер, должен все пропускать через себя». Вообще, в Осло даже летом то и дело вспоминаешь о зиме, хотя на улице солнечно и плюс 19. Крыша Норвежской оперы похожа на огромную снежную пустыню, по которой можно бродить часами. Трамплин в Холменколлене без снега выглядит как бассейн без воды или закрытая на зиму карусель. Под трамплином – Музей лыж. Там есть ботинки Руаля Амундсена, его лыжи, его сани, его лыжные палки, чучело его собаки и его норвежский флаг. Еще там есть до­­исторические лыжи длиной метров пять, лыжные палки-копья и лыжные палки-ложки. 

Бритт Мэри Бай
Фото: Бритт Мэри Бай


«Норвежцы говорят, что ребенок здесь рождается с лыжами на ногах, – рассказывает Катя. – Я как-то по молодости заметила одной норвежке, что, мол, вот у нас в России важно с мозгами родиться, а она мне спокойно так отвечает: «Мозгами еще надо научиться пользоваться, а лыжи надел и пошел». Рыжеволосая Катя замужем за норвежцем, живет здесь уже 15 лет, и она человек-оркестр: и гид, и актриса, и психотерапевт. «Я, когда сюда приехала, сразу пошла на кастинг. Набирали актеров в шоу про любовь. И надо было сыграть кусок про то, как героиня тоскует, и как ей плохо без него, и вообще. Я так волновалась, что половину слов проглотила, заикалась и даже не помню, как со сцены уползла. Мне сказали: «Сразу видно, русская школа. Станиславский. Не пропьешь». И взяли». «Какая, – говорю, – романтическая история. Они романтики вообще, эти ваши викинги?» «Ага, – отвечает Катя. – Романтики. Муж, когда ухаживал за мной, такие мне письма писал! Например: «Сегодня был у зубного врача. Рад сообщить тебе, что у меня ни одной дырки. Это, безусловно, очень хорошо». А однажды я уезжала на три месяца, возвращаюсь и спрашиваю любимого: «Ну что, соскучился?» Он сел, помолчал, подумал и сказал: «Пожалуй, еще нет».

VI

ДИСКОТЕКА

Балестранн

«И тогда, – говорит Марианна, – он эту дискотеку проклял». Марианна – коротко стриженная седая норвежка, наш гид в деревушке Балестранн на берегу фьорда. Мы укрылись от моросящего дождя в деревянной церкви Святого Олафа («Тут не топят, – говорит Марианна, – и во время последней рождественской службы священник то и дело приподнимал облачение, чтобы немного тепла от принесенного обогревателя забралось к нему внутрь»), и Марианна рассказывает нам историю про ночной клуб и директора школы. На одном конце их деревни была, да и сейчас есть, христианская школа – другой у них нет, – а на другом владелец здешнего отеля открыл ночной клуб. Директор школы страшно протестовал и каждый вечер, в любую погоду, приходил к дискотеке, осыпал ее проклятиями, а заодно записывал всех учеников, которые ему там попадались. Владелец отеля, с которого, собственно, и начался Балестранн, отказывался закрывать клуб, а заслышав проклятия директора, лишь делал музыку погромче. Своих детей он, кстати, отдал в другую школу, в соседней деревне, говорит Марианна. Так продолжалось несколько лет. На одном конце деревни молились Богу, а на другом зажигали на дискотеке. И чем, спрашиваю, дело кончилось? Марианна молчит, улыбается и смотрит на дождь за окном. «Клуб закрылся, – говорит она, – просто вся молодежь разъехалась. Хотя директор школы был уверен, что без Божьей кары не обошлось». 

Бритт Мэри Бай
Фото: Бритт Мэри Бай


Но на самом деле, уверена Марианна, дело в дорогах. «Вот все говорят, развивайте инфраструктуру, развивайте инфраструктуру, но такие деревни, как наша, это просто убивает. Как только появляются дороги, нет смысла держать здесь больницу, почту или большой магазин – ведь до них можно доехать. Поэтому работы здесь совсем не остается. Ну и потом, как только появляются дороги, становится проще уехать. Ведь молодые люди – они всегда ищут чего-то другого», – говорит Марианна. «Просто они не знают, что от себя не убежишь», – добавляет она тихо и опять смотрит в заплаканное окно, на фьорд. Я слежу за направлением ее взгляда. Хочется выпить. 

Словно угадав ход моих мыслей, Марианна начинает с воодушевлением рассказывать, что у них тут яблоки и у них тут сидр. «А если чего покрепче?» – робко спрашиваю я. Оказывается, в Балестранне нет ни одного магазина с лицензией на продажу чего-то крепче пива и сидра, только в соседней деревне. То есть, говорю, если хочется выпить, то надо в соседнюю деревню идти? «Почему идти? – немного обижается Марианна. – Это час езды в одну сторону, включая паром». Я вспоминаю гида Пола из Музея ледника, который пару дней назад говорил мне про зиму: «Есть дни, когда пьешь, а есть – когда катаешься на лыжах. Совмещать нельзя, перепутать тоже, потому что тогда тяжело подниматься в гору, да и съехать не сможешь нормально, а это жалко, потому что съезжаешь ведь всего один раз». Оказалось, что у них в деревне горы есть, а подъемника нет. И что, говорю, второй раз никто не съезжает? «Бывает, – улыбнулся Пол. – Мы называем это «десерт».

VII

ОБЛАКА

Йольстер

Норвежский художник Николай Аструп 26 лет рисовал вид из окна своего дома на склоне холма над озером в деревне Йольстер. У художника была жена и восемь детей, рассказывает молодая хранительница дома-музея по имени Сольвейг, пока мы бродим по двум темным комнатам, где они жили: места совсем мало, и младшие дети спали в открытых ящиках комода. Мне ужасно хочется произнести «Сольвейг», это же обалдеть, я встретил живую, настоящую женщину по имени Сольвейг, и я задаю страшно глупый вопрос. Я говорю, Сольвейг, а он здесь, вообще, не скучал? Румяная Сольвейг вежливо улыбается и говорит, ну вы понимаете, восемь детей, сад-огород, пара коровок, в общем, ему тут было чем заняться, а еще он гнал самогон из ревеня. Наш гид Юстин встревает в разговор и, артистично жестикулируя, объясняет, что Аструп – это дух Западной Норвегии, а может быть, он хочет сказать «душа». Вот, говорит, посмотрите, у него наши пейзажи оживали, дерево он превращает в человека, а очертания гор и облаков на заднем плане – в обнаженную женщину, лежащую на спине, вот, посмотрите, колени, живот, грудь, посмотрите, вы видите? «Хотя лучше всего, – добавляет он важно, – Аструпу удавался дождь. От его картин буквально веет сыростью и промозглым дождливым днем!»

Бритт Мэри Бай
Фото: Бритт Мэри Бай


Мы выходим из домика художника, и на улице меня догоняет репортер деревенской газеты Маркус – приезд иностранных журналистов для местных большое событие, и он просит меня ответить на пару вопросов. Вообще-то Маркус фермер, но в свободное время пишет для йольстерской газеты, которая выходит три раза в неделю на бумаге и в Сети. «А ты из России? У нас многие туда охотиться ездят – на Кавказ, в Сибирь, – говорит Маркус. – Хотя чего так далеко ездить? Мы здесь сами охотимся и на косулю, и на оленя. Ты знаешь, в чем разница? У оленя – рога». Мы стоим на холме над тем самым озером, на которое 26 лет смотрел Аструп, и Маркус рассказывает мне, что самое сложное в охоте – это найти зверя. Надо идти на цыпочках, очень тихо, чтобы его не спугнуть, часто в гору, и порой очень долго. «А застрелить его не очень сложно, – пожимает плечами Маркус. – Чего тут сложного, у тебя ж ружье, а у него нет. Мясо?
Иногда сами едим, но чаще сдаем мясникам, они покупают, да». Я позирую с задумчивым видом на фоне дома художника, Маркус щелкает фотоаппаратом и потом, помявшись, добавляет, чтобы я обязательно запомнил и всем передал, что Аструп не менее крут, чем Мунк, что даже в газете The Guardian написали в прошлом году: «Почему же так получилось, что Аструп менее известен, чем Мунк?» И как же, спрашиваю, они это объяснили? «Они считают, все дело в том, что он недостаточно жуткий. Слишком жизнерадостный, понимаешь? Да, он крутой, написали они, может быть, даже великий, но он не заменит нам «Мост». Они сравнили нашего художника с датским сериалом! А он не менее крут, чем Мунк, ты запомни и так и напиши, хорошо?» Я обещал.

Внизу у микроавтобуса меня поджидал наш гид Юстин. «Ну вот, – говорит он, указывая на горы на другом берегу озера, – смотри. Помнишь, картину я тебе показывал, с горами и облаками в виде обнаженной женщины? Так вот, смотри, вон раскинутые колени, стыдливо прикрытые облаками, вон живот, а чуть-чуть правее – одна грудь». Я рассеянно смотрю на озеро, думая о том, что если вот так смотреть 26 лет на окрестные горы и облака, то, боже мой, чего там только не увидишь. Еще я вспоминаю, как в армии, в карауле на вышке, сутки через двое, смотрел часами на небо и луну и пытался понять, на что она похожа сегодня, а один раз послал любимой из закрытого городка Плесецка телеграмму: «Луна похожа ослиный глаз», и ее отказывались посылать, думая, что это шпионская шифровка. Если каждый день на это смотреть и не видеть в облаках белогривых лошадок или голых женщин, то, наверное, можно сойти с ума от одиночества.

Юстин громко откашливается с видом актера, которому не подали нужную реплику. Решив дать мне еще один шанс, он повторяет: «Вон, смотри, раскинутые колени, стыдливо прикрытые облаками, вон живот, а чуть-чуть правее – ОДНА грудь». До меня доходит, чего он ждет.

– А остальное где? – спрашиваю.

– Остальное, – торжествующе разводит руками Юстин, – плод воображения художника. Включи воображение.

– Воображение?

– Ну да, – роняет Юстин с преувеличенной небрежностью, – воображение. Как всегда с женщинами, разве нет?